ИВАН САВИН (продолжение) КОРРЕСПОНДЕНЦИИ.

Гельсингфорс, 25 сентября.  Здесь получен из Советской России экземпляр прокламации, разбрасываемых в Москве и Петрограде подпольной рабочей организацией – «Комитетом борьбы против экспорта хлеба». В  прокламации говорится, что, несмотря на идущий голод, экспорт зерна из России продолжается во имя III интернационала, нуждающегося в деньгах для коммунистической пропаганды заграницей. Снова русские крестьяне и рабочие обречены на голодную смерть, снова в голодных районах имеют место официально зарегистрированные случаи людоедства. Но мародеры из совнаркома по трупам наших детей вывозят заграницу хлеб. Комитет призывает рабочих, крестьян и солдат красной армии всячески препятствовать вывозу хлеба, устраивая забостовки и не платя налогов.зываемых «правых коммунистов» Коминтерну, продолжает интересовать шведскую печать. После закрытия ставленников «Экс-Р’а» Кильбумом оппозиционной коммунистам газеты «Фолькетс Дагеблад», таким же  насилием была закрыта другая газета правых коммунистов «Голос народа». Все местные отделы шведской компартии подчинились диктатуре «Экс-Р’а». В настоящее время таинственный посол коминтерна руководит выборами в риксдаг желательных ему кандидатов из числа преданных Москве. Редактор «ликвидированной» Кильбумомо газеты Хеглунд продолжает всети на страницах социал-демократического органа «Политикен» кампанию против диктаторства «Экс-Р’а» и пославшего его Зиновьева.

Сегодня №207, 12.09.1924, с.5.

«Экс-Р»  выслан

Гельсингфорс, 17 октября. По требованию шведского правительства Стокгольм покинул известный коммунистический агитатор Сантери Нюберг-Нуортева, он же Александр Нуортев, финский большевик, в качестве представителя III интернационала защищавший «русские» интересы в Швеции. Ввиду того, что Нуортева  официально считается представителем агентства «Роста» в Стокгольме и почему-то причислен к советскому посольству, изгону его из Швеции предшествовали длительные дипломатические переговоры между Стокгольмом и Москвой. Теперь считается установленным, что таинственный «Экс-Р», разложивший компартию Швеции на две враждующие части и наводнивший всю  страну коммунистическими агитаторами, и был Нуортева.
Вместе с Нуортева выгнан из Стокгольма и другой член этой знаменитой организации – английский большевик Стюарт. Оставшийся  «центр коммунистической пропаганды» в лице одного немца и одного венгерца, продолжает работать на том же поприще и в том же направлении.
Советская миссия в Стокгольме протестовала против «высылки официального представителя дружественной державы». Советская печать считает, что высылка Нуортева и Стюарта отнбдь не прекратит большевистской работы в Швеции, где тысячи агитаторов открыто проповедуют советский строй.
Сегодня №229, 19 октября 1924
Сегодня № 227, 5.10.1924, с.2.

Петербург и Москва в конце сентября.

(от гельсингфорского корреспондента «Сегодня»)
После долгой, утомительной процедуры на границе между Финляндией и Советской Россией я, наконец,  сел в купе первого класса на первой красной станции – Белоостров. Небольшой поезд плавно отошел от мрачного вокзала, в окнах замелькал знакомый  финский пейзаж – скалы, сосны, редкие избы, опять скалы, опять сосны.
Спутники мои оказались удивительно милыми людьми. Один из них все время восторженно отзывался о жизни в СССР. Вначале, казалось, что мои компаньоны, — богатые словоохотливые промышленники, едущие в Россию налаживать торговые связи с русским рынком. Но вскоре  шоколад и восхваления советского строя показались мне слишком пресными, милые собеседники слишком похожими на переодетых чекистов. Я углубился в газету и, из предосторожности, молча проехал остальной путь.
В Петрограде меня сразу же повели в вокзальное отделение госполитуправления. (Кстати, у входа в это замечательное учреждение сохранилась  старая вывеска: «Отдел транспортной чрезвычайной комиссии» — ОТЧК). Документы мои оказались в порядке. Мне вежливо открыли двери, сказав:
Вы свободны, гражданин.
Говорил я в че-ка и после нее по-шведски. Такая хитрость совершенно необходима: иностранец, владеющий русским языком, рискует постоянно видеть за собой двух-трех коммунистических сыщиков, оберегающих его от посещения слишком «контрреволюционных» мест.
Часам к пяти, в солнечный осенний день, я вышел на Невский, долго бродил по городу, хорошо знакомому мне с молодости. Я не узнал его. Это была жалкая, пыльная, грязная карикатура былого Петрограда.
В центре, закрыв глаза, слушая уличный шум и звон, вы еще можете вспомнить былую шумную столицу. Но сверните за угол – перед вами – «ленинград» во всей его потертой, заплатанной красе. На каждом шагу – «лысины» — развалины разрушенных домов. Почти все магазины заколочены, заборы, деревья садов и парков сломаны. По вечерам и ночью не только на окраинах, но и в примыкающих к центру улицах, — тьма египетская. Изредка мелькают тусклые керосиновые огоньки над воротами домов, изредка просверкнут красные глаза автомобиля.
Последний сокрушительный удар нанесло Петербургу наводнение. На Невском всплыла мостовая, весь проспект теперь в дырах. Здесь шутят, что вода смыла городскую грязь. Но вместе с грязью она смыла много домов, повредила набережную, залила окраины. В результате наводнения рухнул Дворцовый мост.
Все это потери внешние, физические. Гораздо рельефнее потери внутренние, душевные, наложившие неизгладимый отпечаток на весь русский народ. Я не мог предполагать, что быт может так исковеркать человека. В России теперь нет людей – есть покорные, механически-угловатые манекены, дышашие, живущие только потому, что у них  просто нет сил изменить или прервать свою жизнь. Свежего человека поражает здешняя забитость, потерянность, какая-то странная оглушенность. Совершенно не слышно смеха. Даже дети сумрачны и озлоблены. Все время вы чувствуете себя в неприятельской стране, где каждый видит в вас врага.
Раньше у меня были обширные знакомства в Петербурге. Трех из своих близких друзей я встретил теперь одновременно на Морской. Когда я с радостью протянул им руки, двое покраснели, смутились и прошли мимо, сказав скороговоркой:
Извините, вы, вероятно, ошиблись. Я с вами не знаком.
И только третий, быстро свернув со мной за угол, попросил поскорее отойти от него, так как каждый русский, встречающийся с приехавшими из-за границы иностранцем, в тот же день попадает в ГПУ.
Одеты почти все бедно и грязно, в особенности плоха обувь. То и дело попадаются прохожие в лаптях, в матерчатых туфлях, в деревянных колодках. Я не говорю, конечно, о представителях власти и отживающих золотой век нэпманах, одетых безукоризненно.
На следующий день я был, по поручению одного шведского промышленника, в Тресте по продаже заграницей русской кожи. Очень любопытный визит.
В богатом кабинете меня встретил президиум треста, состоявший, повидимому, из былых владельцев предприятия. Правление весьма любезно говорило со мной о современном русском театре, о наводнении, о модном теперь в России вопросе – химической обороны страны, ни одним словом не обмолвившись об интересующем меня деле. Когда я прервал, наконец, длинное рассуждение о театре Мейерхольда вопросом: виноват, я хотел поговорить с вами по поводу кожи, у кого я могу получить необходимые справки? – председатель треста смутился.
Ничего не могу  вам сказать определенного. Обратитесь, пожалуйста, в ГПУ, в отдел внешней торговли.
Я был искренне поражен.
Позвольте, но ведь, кажется, вы изволите быть…
Вы давно в Ленинграде? – прервал меня председатель.
Второй день только.
Это и видно. Видите ли, у нас теперь такой закон: все заграничные закупки делаются через ГПУ.
Да, но для чего же вы существуете?
Председатель усмехнулся и ответил мне буквально так:
Для декорации. Мы все связаны по рукам и ногам. Но что ж: деньги платят, мы и сидим.
Действительно, в ГПУ мне дали все нужные справки, предварительно тщательно порывшись в моих документах.
Из Петербурга в Москву я ехал около шестнадцати часов. Железнодорожное сообщение по Николаевской линии превосходно. В вагонах образцовый порядок и чистота, вежливая прислуга, хорошие вагоны-рестораны, в которых многие лакеи говорят на иностранных языках.
Москва имеет тот же неряшливый, может быть, даже еще более грязный вид, чем «Ленинград», но она значительно оживленней, шумней. Уличное движение огромно. Кроме трамваев, автомобилей и извозчиков сообщение поддерживается несколькими десятками многоместных автобусов. Толпа как-то живее, нахальнее петербуржской.
Извозчики те же, в длинополых кафтанах с теми же прибаутками, свойственными только москвичам. Называют своих седоков, как и раньше  «барином».
Меня вез в гостиницу дряхлый старик с папиросой из газетной бумаги во рту. Проезжаем вдоль Тверского бульвара, мимо небольшого сквера,  где очень искусно из живых цветов сделан портрет Ленина, старик указал на портрет кнутом и прибавил:
Вот, барин, как у нас из черта Бога сделали.
А ты не боишься, — спросил я, — что за такие слова в чеку посадят?
Извозчик махнул рукой.
Чаво мне боятся-то! Я человек верующий. Какже это можно, чтобы Бога отменить, а на этого черта молиться?
Ну а дети твои, небось, в коммунистической ячейке7?
Посмели бы они у меня! Я б им живо шею свернул. Не, они у меня богобоязненные, в церковь ходят.
Получив деньги, извозчик снял шапку и сказал:
Благодарю, ваше сиятельство! – на что тут же стоящий милиционер заметил  незлобно:
Никаких теперь, дед, сиятельствов нету.
Старик презрительно оглядел милиционера и, тронув вожжами, ответил:
Не твое дело, чучело!
Вышеприведенные строки – пересказ впечатлений приехавшего на днях из СССР шведского промышленника, которыми он поделился  с вашим корреспондентом.
Гельсингфорс, 1-го октября.

Какие разговоры частные, какие – деловые?
Гельсингфорс, 3-го сентября. (соб.кор.). После подписания последнего финско-советского договора открылось телефонное сообщение по линии Гельсингфорс-Петроград-Москва. Однако, на днях советское посольство заявило, что соответствующая инстанция в СССР разрещает лишь деловые разговоры с Петроградом и Москвой, — частные воспрещаются.  Финляндское правительство запросило Москву: что надо считать частными разговорами, а что «деловыми». Вероятно,  под «деловыми» разговорами совнарком разумеет коммунистическую пропаганду в Финляндии.
Сегодня №205  10.09.1924