РАБОТА – 24 ЧАСА В СУТКИ

УРБАНА-ШАМПЭЙН

Сегодня трагический день в истории России – 31 августа 1941 года в Елабуге покончила с собой Марина Цветаева. «От Елабуги до Черной речки широка страна моя родная…», — написала ее подруга по судьбе Ирина Ратушинская. В России талант поэта пропорционален его судьбе и наоборот.

Есенин написал: «Моя поэзия здесь больше не нужна, да я и сам здесь никому не нужен», вскрыл себе вены и повис в «Англетере»… Бросили в брежневский концлагерь за «антисоветскую пропаганду» и затем при Горбачеве вытолкали из страны Ирину Ратушинскую.

В архиве Иллинойского университета хранится относящаяся к 1932-1934 годам переписка М. Цветаевой и редактора главного «толстого» журнала русской эмиграции Вадима Руднева. На родине эта переписка не опубликована. Правда, один небольшой отрывок из письма М. Цветаевой цитирует в своей книге «Версты, дали… Марина Цветаева 1922 — 1939» Ирма Кудрова, которая вряд ли бывала в Иллинойском университете и скорее всего, пользовалась перепечатанными на машинке копиями писем М. Цветаевой.

Для меня же вдали от сумрачной России эти письма М. Цветаевой в десять раз усилили трагедию судьбы поэта. «Закон непонимания един – в России, на Таити и в Японии»… Читая письма М. Цветаевой к В. Рудневу это особенно ясно видишь.

Несколько слов о Рудневе. Вадим Викторович Руднев родился  в 1879 году в Воронеже.  За участие в студенческом движении был исключен с медицинского факультета Московского университета без права поступления в другие высшие заведения. Затем ссылка в Якутск, отъезд за границу, возвращение в Россию. В декабре 1905 года он, будучи членом московского комитета партии, социалистов-революционеров, играл руководящую роль в московском вооруженном восстании. Был ранен и чуть не погиб. В 1907 году он – член оргбюро ЦК и затем член ЦК. И вновь длительное пребывание в якутской ссылке. После февральской революции он – Московский городской голова и член Учредительного собрания. Именно он организовал сопротивление большевикам в Москве в октябре 1917 года. Думу он покинул последним. Затем член «Союза возрождения России», участник так называемого Ясского совещания, на котором обсуждались формы помощи союзникам в борьбе с большевиками. За это его жена – Вера Ивановна Руднева (прошедшая, как и муж, многочисленные тюрьмы и ссылки царской России) была арестована ЧК с целью «парализовать политическую деятельность мужа» и брошена в Бутырку. В эмиграции В.В. Руднев был генеральным секретарем исполкома самой мощной в финансовом отношении организации – Российского земско-городского комитета, секретарем и фактическим главным редактором «Современных записок». Умер В.В. Руднев по пути в Марсель в ноябре 1940 года, после того, как, уходя от оккупировавших Париж нацистов прошел пешком около 600 километров. В По ему сделали неудачную операцию. Было В.В. Рудневу 62 года. Ценнейший архив Вадима Викторовича хранится в Иллинойском университете. Среди корреспондентов его – Г. Адамович, М. Алданов, Г. Газданов, Н. Бердяев, К. Бальмонт, И. Бунин, Н. Берберова, П. Милюков, А. Ремизов, Б. Зайцев, В. Зеньковский и многие другие.

Я с трепетом прикасался к этим реликвиям русской истории и культуры и поражался: какой же сгусток интеллекта хранится здесь, и думал, что Сергей Есенин, не совсем был прав. И его поэзия, и все, что относится к нашему прошлому и настоящему, здесь, в Америке, надежно сохраняется и тщательно исследуется. Да и на милой Родине за последние годы опубликовали многих из корреспондентов В.В. Руднева.

В фолдере М.И. Цветаевой хранится 30 драгоценных для русской литературы, истории, всех любящих ее поэзию  прозу, писем.  В эмиграции она была также одинока и не понимаема… О том, какие унижения переживал великий поэт видно из ее переписки с В.В. Рудневым.

Ирма Кудрова в своей книге пишет, что «… первая половина 1934 года по праву могла считаться триумфальной для Марины Цветаевой – публикации шли одна за другой, и какие! В трех номерах подряд «Современных записок» — проза «Живое о живом», «Дом у старого Пимена», «Пленный дух».

Чего стоил этот «триумф» М. Цветаевой из ее писем. Сначала о «Доме у старого Пимена». 9 сентября 1933 года Марина Цветаева пишет:

«Милый Вадим Викторович, посылаю Вам своего «Дедушку Иловайского», которого не приняли в «Последних новостях», как запретную (запрещенную Милюковым) тему. «Высокохудожественно, очень ценно, как материал, но …» — вот точный отзыв Милюкова. Если эта тема у Вас не запрещена, что Вы скажете об этой вещи для «Современных записок»? Это только одна часть, к ней приросла бы вторая, где бы я дала арест, допросы и конец старика (1918 — 1919) и очень страшный конец его жены – как в страшном сне. Если бы имя Иловайского (Иловайский Д.И. – 1832 – 1920 – русский историк «дворянско-охранительной ориентации», дед М.И. Цветаевой, символ реакции. Конечно, ни кадет П. Милюков, ни эсер В. Руднев не могли питать к нему каких-либо симпатий. – Ю.Д.) кого-нибудь из редакции устрашило или отпугнуло… готова назвать вещь «У старого Пимена».

По началу все шло хорошо, и 19 сентября она писала В. Рудневу: «… очень рада, что мой Иловайский Вас не устрашил. Вторая часть будет куда сильнее. Особенно страшна смерть Лены, когда-то красавицы, одной, с сундуками, в полуподвальной комнате, где день и ночь горит свет.. Ее зверски убили, надеясь на «миллионы» и унеся 64 рубля с копейками (1929)».

Но 7 декабря В. Руднев в письме просит М. Цветаеву сократить ее работу до 65000 печатных знаков (т.е. почти  на четверть!). И происходит взрыв. Цветаева пишет письмо, на которое способна только она одна. Приведу это письмо целиком.

«9 декабря 1933 г.

Милый Вадим Викторович. (Обращаюсь одновременно ко всей редакции).

Я слишком долго, страстно и подробно работала над «Старым Пименом», чтобы идти на какие бы то ни было сокращения. Проза поэта другая, чем проза прозаика, в ней единица усилия (усердия) – не фраза, а слово, и даже часто слог. Это Вам подтвердят мои черновики. И это Вам подтвердит каждый поэт. И каждый серьезный критик. Ходасевич, например, если Вы ему верите. Не могу разбивать художественного и живого единства, как не могла бы из внешних соображений приписать по окончании ни одной лишней строки. Пусть лучше лежит до другого, более счастливого случая, либо идет в посмертное, т.е. в наследство тому же Муру (он будет богат всей моей нищетой и свободен всей моей неволей) – итак, пусть идет в наследство моему богатому наследнику, как добрая половина написанного мною в эмиграции, в лице ее редакторов не понадобившегося, хотя все время и плачутся, что нет хорошей прозы и стихов. За эти годы я объелась и опилась горечью. Печатаюсь я с 1910 года (моя первая книжка имеется в Тургеневской библиотеке), а ныне 1933 год и меня все еще здесь считают либо начинающим, либо любителем, — каким-то гастролером. Говорю здесь, ибо в России мои стихи имеются в хрестоматиях, как образцы образной простой речи, сама держала в руках и радовалась, ибо не только ничего для такого признания не сделала, а кажется, все – против.

Но и здесь мои дела не так безнадежны: за меня здесь – лучший читатель и все писатели, которые все: будь то Ходасевич, Бальмонт, Бунин или любой из молодых, единогласно подтвердят мое, за 23 года печатания (а пишу я больше) заработанное право на существование без… (слово неразборчиво. – Ю.Д.).

Не в моих нравах говорить о своих правах и преимуществах, как не в моих нравах переводить их на монету – зная своей работе цену – цены никогда не набавляла, всегда брала что дают, — и если я ныне, впервые  за всю жизнь, об этих своих правах и преимуществах заявляю, то только потому, что дело идет о существе моей работы и дальнейших ее возможностях. Вот мой ответ по существу и раз — навсегда».

Далее Цветаева сделала две приписки:

«Конечно, Вы меня предупреждали о 65000 знаков, но перешла я их всего 18000, т.е. на 8 печатных страниц, т.е. всего только на 4 листа. Вам прибавить 4 листа, мне уродовать вещь. Сократив когда-то мое «Искусство при свете совести», Вы сделали его непонятным, ибо лишили его связи, превратили в отрывки. (Статья М. Цветаевой «Искусство при свете совести» была опубликована в «Современных записках» в 1932 г. – Ю.Д.). Выбросив детство Макса и юность его матери, вы урезали образ поэта на всю его колыбель, и в первую очередь урезали читателя. (О статье М. Цветаевой о Максе Волошине «Живое о живом» см. ниже – Ю.Д.). То же самое, вы моею рукою сделаете, выбросив половину Пимена, т.е. детей Иловайского, без которых Иловайского (8 слов неразборчиво – Ю.Д.) вы не страницы урезываете, вы урезываете образ. Чтобы на 8 страницах  сказать об этой славной семейственности, сколько мне самой нужно было отжать, а вы и это отжатое хотите уничтожить.

Ведь из моего «Пимена» мог бы выйти целый роман. Я даю краткое лирическое       (1 слово неразборчиво – Ю.Д.) – поэму. Вещь уже сокращена, и силой большей, чем редакторская: силой внутренней необходимости, художественного чутья.

 Если дело только в трате – выход есть: не оплачивайте мне этих 8 страниц, пусть идут на оплату типографских расходов. Денежному недохвату я всегда сочувствую: это для меня не урез, не это – урез.

Если же вы находите, что вещь внутренне длинна, неоправданно растянута, — и эти   8 страниц для читателя лишние – «Старый Пимен» останется при мне (я при нем), а Вам я напишу что-нибудь на те 300 франков прошлогоднего авансу, которым Вы меня когда-то выручили, за что сердечно благодарна. Чему оно в печатных знаках равняется?

Сердечный привет.

Марина Цветаева».

Письмо написано чернилами на двух тетрадных листах в прямую линейку. Типично цветаевское письмо: «Руки за спину и спина прямая». Статья «Дом у старого Пимена» все-таки, как мы знаем, была опубликована.

Что касается статьи «Живое о живом», в которой М. Цветаева встала на защиту умершего в 1932 году в советской России Макса Волошина от искажающих его истинный образ статей, появившихся в эмигрантской прессе, то 19 мая 1933 года она писала        В.В. Рудневу: «Мое отношение к Максимилиану Волошину Вам известно из моей рукописи. Мое отношение к изъятию из моей рукописи самого ценного: Макса  в Революции, его конца и всего конца Вам известно… Причины, заставившие меня моей рукописи не взять обратно Вам не могут не быть известны».

В. В. Руднев, конечно, не мог не знать о той нищете, в которой жила семья Марины Цветаевой (в одном из писем она писала: «… живем, т.е. просто медленно подыхаем с голоду»).

Из писем М. Цветаевой В. Рудневу ясно видно, что духовное в эмиграции, в общем-то, тоже было не очень «ко двору».

Но где и когда оно было нужно? И самое главное – кому? Разве что только немногим – захлебывающимся в советском ли, эмигрантском ли болоте – душам?

Ю. ДОЙКОВ.

One thought on “РАБОТА – 24 ЧАСА В СУТКИ”

  1. Переписка М. Цветаевой с В. Рудневым вышла отдельной книгой в 2005 г. в издательстве «Вагриус». А Ирма Кудрова, по-видимому, использовала публикацию в «Новом журнале» в 1978 г.

    Edited at 2013-01-20 07:40 am (UTC)

Обсуждение закрыто.